Между постпамятью и вос-поминанием: фантазия, принятие и дистанция, от которой не больно
Преодолевая вос-поминание
Я не знаю, как лучше: ничего не знать, знать что-то или знать все – ну, думать, что знать. Хотя ЧТО в действительности мы можем (притворяться, что) знать? Даже если после бессонных ночей штудирования списков зарегистрированных, пронумерованных и посчитанных, каждая новая строка – надежда на приближение, на знание-узнавание. Только кого мы в этих траншеях казенной лексики и редких потускневших строках столетних чернил на самом деле встречаем? Себя или все же Его, отблески эпигенетики, полузаметенный временем след экзистенциального страха преждевременного конца – прапрапра-предка, чьего лица никогда не разглядеть.
Козел Иван Францевич
Дата рождения: 1883
Место рождения: дер.Вынья Копыльского р-на БССР
Пол: мужчина
Национальность: беларус
Профессия/место работы: колхозник, колхоз «Искра»
Дата расстрела: 1 ноября 1937
Обвинение: 72, 74 УК БССР – а/с агитация
Эти точки отведенного на долю человека отрезка, сухой хруст математики цифр, колья-аббревиатуры уголовного кодекса, а в промежутках между пустыми буквами – судьбы, страх, боль, слова и эмоции, загнанные в кухни, в сырые, но безопасные погреба, к сестрам-картошкам, под стол, за печь. Нужно ли нам это все знать, не проще ли выбрать «науку забвения», как ее называет Мария Степанова? «Оставить мертвых в покое, чтобы они полежали под паром (как дают отдохнуть крестьяне отработавшему полю, не засевая его год или больше)»?

Но лихорадка корнеискательства продолжается – на фестивале в Угличе фотографы, сплошь женщины средних лет, приносили мне на ревью осколки семейных реликвий: носовые платки, медали забытых войн, письма с фронта, хрупкие снимки с загнутыми уголками… Из трех веточек, как в финале «Меланхолии», они пытались выстроить фотокнигу-дом – узнать (спасти) себя (его: отца, деда, прапрапра-предка). Пронумеровать экземпляры, прошить страницы, придумать жизнь между отрезками мемориальных каталогов, где под одной фамилией вдруг все скопом померещатся «своими». Этот мог бы быть двоюродным дедушкой, та – прабабушкой.
В разговоре о памяти, пишет Марианна Хирш, есть разные уровни проработки, преодоления прошлого или дистанцирования от него, играя для нас, живых, здесь и сейчас критическую роль. Рискованной оказывается короткая, некритически присваивающая дистанция ­– то, что писательница Тони Моррисон обозначила как «вос-память» (rememory), определяя ее как сообщаемую через телесные симптомы и становящуюся формой повторения и воспроизведения. Чужие травмы прилипают к собственным, нарастая лишней корой, угрюмой толстой кожей, «бременем двойной реальности».
«Вос-поминания» имеют пространственный, материальный и даже тактильный характер и могут характеризоваться «смертельной опасностью межпоколенческой передачи опыта»: эмпатическая сверхидентификация и проекция могут приводить к саморанениям и ретравматизации, рассуждает Хирш. «Вос-память у Моррисон представляет собой такую форму транспозиции, движение по пространству, которое Джудит Кестенберг называет «временным тоннелем истории», в мир мертвых.» Получая доступ к потустороннему, следуй правилам, иначе тоннель обратится в коридор и прапрапрадеды широким шагом войдут в гостиные. А может, наоборот, бесшумно бесшепотно прилягут на край постели. Или пропишут все то, о чем молчали в погребах при жизни, между строк выплеснувшегося в ночь текста.
Пронумеровать экземпляры, прошить страницы, придумать жизнь между отрезками мемориальных каталогов, где под одной фамилией вдруг все скопом померещатся «своими». Этот мог бы быть двоюродным дедушкой, та – прабабушкой.
Бубичи: Андрей Федосович, Савва Остапович, Екатерина Саввична и Василий Сав(в)ич, Ульяна Синицкая, Андрей и Федос Новики, и моя тезка Ольга Новик – бабушка, в чью честь я была названа. Просматривая хорошо организованные каталоги на английском, немецком и польском, одновременно хочу и боюсь узнать о них больше – столбики с номерами узников концлагерей и ссылками на документы об успешном пересечении границы стоят рядом. И вот – удача: желтый листок, уверенный подчерк с неуместными завитками: «Новик Ольга. Full Name of Father – Новик Андрiй». Правильный год рождения – 1924, правильная сестра Мария, и столбик – тоже. Правильный. «Desired Destination – С.Ш.А.»

Бережная детальность меток в квадратиках о гражданском статусе и неспешные вежливые точки между букв «желанного конечного пункта»; другие документы с печатями на промежуточных пунктах, найденные в той же папке, отслеживают абзацами траекторию движения разных оттенков казенной бумаги. Через Польшу и Германию «правильные» Новики бежали от большевиков, полустертая карандашная приписка в нижнем углу доказывает, правда, что добрались они в итоге не до Штатов, а еще дальше – до Канады. 11-X-1948.

Всматриваясь в эту альтернативную судьбу, я на секунду даже вроде бы поверила – неуклюже соскользнув в потенциальность: «А вдруг это МОГЛА БЫ БЫТЬ она? «Правильная» Ольга Новик 1924 года рождения с отцом Андрiем и сестрой Марией. Новики, которым удалось соответствовать фамилии и действительно начать все с нуля: новичками пробовать слоги языка desired destination, пересекать новые географии, встраиваться в новые культуры и традиции…»

Но нет, конечно. Что за бред! У моей бабушки день рождения в декабре. Да и какая Америка? Даже в Любань, ближайший районный центр, она ездила по крайней необходимости и редко – в больницу. Трио счастливых Новиков, как и трио их деликатных точек на желанном паспортном контроле по ту сторону океанов потенциальностей, мелькнули отблеском параллельных судеб, словно не-твой поезд на полустанке. Они успешно потерялись - мы же все еще здесь.